ИСТОРИЯ И ГЕНЕАЛОГИЯ КУНГУРА
Вы хотите отреагировать на этот пост ? Создайте аккаунт всего в несколько кликов или войдите на форум.
Опрос

КУНГУР ЭТО

1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap13%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 13% [ 28 ]
1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap35%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 35% [ 74 ]
1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap10%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 10% [ 21 ]
1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap13%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 13% [ 28 ]
1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap8%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 8% [ 16 ]
1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap13%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 13% [ 27 ]
1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_lcap9%1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ I_vote_rcap 9% [ 19 ]

Всего проголосовало : 213

Галерея


1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ Empty
Партнёры
Free counters!
Поделиться в сетях
Февраль 2024
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
26272829   

Календарь Календарь

Малый Гостиный двор 180х120
Читайте книгу "Кунгур.
Хроники старых домов"


1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ

Перейти вниз

1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ Empty 1962 ГОД. БОЛЬНИЧНЫЕ БЕДЫ

Сообщение  Алина Дием 19.09.17 16:27

   Что такое огород для нашей семьи в то время? Кормилец. Сразу за крытым двором небольшая травянистая дорожка вела влево к колодцу. Наш огород слева был ограничен только кустами крыжовника от соседей-родственников, забора от Мозжериных не было. Колодец был общий. В конце огород отделялся невысоким забором из серых старых неровных досок от участка Паклеевых. Справа огород огорожен новым высоким забором от проулка. Здесь доски ровные,  труганные дедом, и довольно высокие, ведь от чужих, от проулка.
   Первыми, прямо от входа из двора, шли две широкие, но короткие грядки, разделённые деревянным проходом – старые широкие доски-плахи. На доски на колени становилась бабушка, чтобы заняться лунками. Лунки – это углубления в грядках, куда в подготовленную почву с «натуральными удобрениями» из свинарника и курятника высаживалась в мае рассада огурцов и помидоров. Лунки нужно было закрывать стеклом, ночи в Кунгуре холодные. А по утрам стёкла сдвигались, чтобы растения росли при нормальном свете. Закрывать и открывать лунки бабушка доверяла и мне тоже. А вот поливала только сама. Дождевая вода бралась из бочки у стока крыши, а не из колодца. К тому же бабушка ждала, когда «вода отойдёт», то есть слегка нагреется днём. Но нельзя было и задерживаться с поливкой до самого вечера, а то мокрая земля на ночь вредна. Бабушка чувствовала растения, знала, когда их кормить-поить с пользой, а не во вред. Мне бабушка объясняла по ходу дела, немногословно. Поучающего тона у неё никогда не было.
   Огурцы у бабушки выростали знатные – ровные, пупырчатые, негорькие. С помидорами возни было ещё больше: их подвязывали на колышки, поднимали ближе к солнцу, а они всё равно не успевали созреть к первым августовским заморозкам. Тогда бабушка собирала их алыми, с зеленовато-жёлтыми боками, и укладывала на полати и на печь в валенки – дозревать. И всё-таки у нас были свои помидоры, хотя и под осень. Вторая грядка предназначалась для свёклы и морковки. Вот тут-то бабушке приходилось плохо. Она ползала на коленях у грядки часами, чтобы выполоть морковку, проредить, подпитать. Знала каждый росточек. Растения, как комнатные герани, так и на огородных грядках, бабушка называла «садинками». Бабушкино слово, от которого сейчас щемит моё сердце, – садинки.
   По краям грядок росли горох и бобы. Бобы я любила очень. Поглаживала их бархатистые стручки, ещё когда они были плоскими. Потом следила, как стручки круглеют. Я никогда не срывала ничего в огороде из любопытства, умела беречь каждый полезный стебелёк, поэтому бабушка безбоязненно пускала меня в огород в отличие от других приезжавших внуков. Ни Голышевых, ни Ляминых бабушка в огород не пускала. Тихий Виталий Архипов и сам туда не ходил, за ним особый пригляд не нужен. У бани рос малинник, во дворе у забора – кусты смородины. Вот для внуков как раз они и подходили – рвите, ешьте сколько хотите.
   За огуречными грядками шла широкая картофельная гряда, а разделяли их длинные, во всю ширину огорода, капустные ряды. Капуста росла ровными рядами, а между кочанчиками прихотливо разбросались островки лука и чеснока. Окучивать картошку и пропалывать эту часть огорода бабушка разрешала деду.
   Мне очень нравилось, как цветёт картошка. Цветы картофеля я до сих пор считаю изысканными. Посмотрите, как изящно и причудливо выгнуты лепестки, как нарядны тычинки. Цвет – от белого до тёмно-фиолетового на сочных тёмно-зелёных листьях – ублажает зрение. Мы с бабушкой любовались картофельными цветами. Я и сейчас их считаю такими же прекрасными, как самые редкие орхидеи.
   И вот как раз после весенних нелёгких трудов на огороде, в чудную июньскую пору цветенья бабушка занемогла. Уже весной она постанывала, когда ползала вокруг грядок. Разумеется, не жаловалась, ничего не говорила, пока огородная страда в разгаре. А сейчас, в июне, можно чуток расслабиться, полюбоваться результатами своего труда. Бабушка решила сходить к врачу из-за болей внизу живота. Оказалось, надо срочно оперировать. Послали в Пермь, в областную больницу, на срочную операцию. Операция прошла успешно, опухоль оказалась большой кистой. Бабушка справилась и с этой бедой, ведь она была у нас сильная и ещё молодая – ей всего 66 лет. Навещать бабушку в больнице в Пермь ездил дедушка. Мама работала. Я оставалась под присмотром тёти Ориши. Наконец, в воскресенье в Пермь к бабушке поехали и мы с мамой.
   Ранний подъём на заре, долгий и спешный путь по безлюдным улицам на вокзал, сам вокзал с гулким залом и чудным, закрытым ещё, киоском, за стеклом которого я успела рассмотреть цветные фигурки Ивана-царевича на сером волке; вагон с открытыми окнами, ветер в лицо, когда я высунулась из окна прямо в мелькнувшие у глаз кусты, испуганно отшатнулась, но маме не сказала, чтобы и дальше смотреть в лес, в поле, опять в густой лес, дышать бьющим в лицо свежим ветром – всё наполняло меня новизной и животной радостью летнего существования. А Пермь вторая (почему-то вторая, а где первая?), я не успевала спросить, потому что уже захвачена новым видом широкой привокзальной площади, грохотом подъезжавшего трамвая, его колыханьем и восторгом, не меньшим, чем в поезде.
   Июньский чистый город околдовал меня. Мы шли по длинной тенистой улице с ровным асфальтовым тротуаром, рядом слева мелькали шумные быстрые машины, не успевала их разглядывать; справа стеклянные витрины магазинов выходили прямо на тротуар, а не как в Кунгуре в Круглом магазине – на галерею. Хотелось идти медленно и всё внимательно рассмотреть, но мама тащила за руку и спешила. Наконец, через густой сад пришли в больницу. И бледная бабушка, осторожно шагая, спустилась к нам по лестнице, обняла и расцеловала. Мама и бабушка плакали, но успокаивали меня, что всё хорошо, всё страшное позади. Радость моя не померкла. Бабушка обещала скоро вернуться домой.
   У нас до вечернего поезда осталось довольно много времени, как сказала мама. И мы решили дойти до картинной галереи на Комсомольском проспекте. Шли, шли по светлому пермскому июню, пока не проголодались. Зашли в гастроном. Это слово я не знала – новое слово, какая удача, я так любила новые слова. Гастроном – это магазин с колбасой.
   Стояли в очередь недолго, мама купила колбасу, потом у другой совсем продавщицы – батон, потом у третьей – бутылку молока. Гастроном – длинный бестолковый магазин. Почему бы не продавать всё сразу, а не в три велюшки? Мы вышли с покупками и направились в сквер. Мама, оказывается, знала это слово, но никогда его не говорила, а сказала, только когда мы пришли в сквер. Опять новое слово – сквер – это маленький садик, гораздо меньше нашего кунгурского горсада с качелями. Деревья, кусты и скамейки в кружочек, где мы угнездились и перекусили. Качелей поблизости не оказалось. До картинной галереи всё-таки придётся доехать на трамвае, как нам объяснила словоохотливая старушка на соседней скамейке в сквере. Я прыгала от радости – трамвай мне очень понравился, как и новые слова – гастроном и сквер.
   Трамвай шёл по солнечным улицам, людей было много, мне казались они нарядными, как на празднике. Город шумел. У нас с мамой было отличное настроение. Почему мы решили зайти в высокую колокольню, чтобы посмотреть картины, я не догадывалась. Тишина и сумрак после солнца и шума были разительны. Мы ходили по залам. Картины висели высоко, и смотреть мне было неудобно. Вдруг мне показалось, что я здесь уже была и видела этих кур и красных петухов близко-близко. Я замерла возле, задрав голову. Сказала маме, что я помню этих красных кур. Мама печально покачала головой, она что-то совсем загрустила. Потом присела ко мне на корточки и прошептала: «Мы были здесь с твоим папой, но тебе было всего два с половиной годика, ты не можешь помнить...» Я не стала спорить, чтобы не огорчать маму. Она всегда расстраивалась, когда кто-то нечаянно говорил о моём папе. От него, как говорила тётя Пия, «ни гостей-ни вестей уже третий год». Тётя Пия при этом обнимала меня крепко-крепко и называла «сиротинка ты моя бассенька».
   Когда мы вышли на солнце, радость опять понесла нас пешком вниз по широкой улице. Теперь мама решила сводить меня в зоопарк. Она расспросила прохожих, нам рассказали, как туда доехать. Опять трамвай! Пермь мне нравилась с каждым часом всё больше. Большой город, без трамвая не обойтись! Конечно, обезьяны, запах, конфеты в фантиках, которые им бросали богатые пермские дети, меня поразили. Сонные тигры в клетках, попугаи такие большие, совсем не похожи на картинки в книге про Африку. Я упорно надеялась найти Тяни-Толкая, коня с двумя головами, о котором недавно мы с мамой читали по вечерам книгу. Мне казалось, что он должен жить в зоопарке. Мама смеялась и говорила, что ему лучше жить в лесу, а то здесь его не прокормить, нужна двойная порция.
   Светлый июньский день бесконечен. Полная счастья, я не заметила, как заснула, прижавшись к маме, в вагоне поезда. Мы прибыли в родной Кунгур удивительно тихим, малиновым вечером. Уже отдохнувшие в поезде, медленно шли домой. Мне нравились высокие сосны в привокзальном районе, где я бывала так редко, всего-то несколько раз. На наших улицах сосен не было. Бабушка скоро будет дома, надо ей будет всё-всё рассказать подробно про сегодняшний счастливый день.
   В июле созрела лесная малина. Мама вместе с сотрудниками горпромкомбината, где она трудилась счетоводом-кассиром, поехала на грузовой полуторке за ягодами. Все набрали в лесу полные корзины малины, расселись в открытом кузове и тронулись с крутой горы домой. Грузовик опрокинулся. До смерти никто не убился, но руки-ноги поломали. Мама сломала правую руку в локте. Забинтованная в гипсовую повязку, она получила освобождение от работы по больничному листу. Появилось много свободного времени. Ходить «в город» с толстым гипсом на руке, привязанным к шее, она стеснялась, поэтому мы круто повернули в другую сторону и направились на прогулки по Ледяной горе.
   Ледяная гора была в то время совсем лысая, без деревьев и кустарников. Даже травы было мало, так как земля выветривалась, обжигалась на солнце летом, вымерзала зимой. Зато ходить по горе было легко, далеко видны опасные провалы. А вид с Ледяной горы на город и Сылву был потрясающий! Панорама города расстилалась ковром, уходила в туманную дымку к югу и западу. Видны изгибы реки. Вот вблизи наши места – знакомые улицы, переулки, дома, Карасье озеро. Вид сверху, как полёт птицы. Я немедленно раскидывала руки и взлетала в упоении. Мама, постояв в задумчивости перед пространством и временем, взмывала рядом. Нас овевал ветер, мы летели над рекой и городом, лёгкие и счастливые.
   Вскоре к нашим ежедневным походам на Ледяную гору пристроились соседские ребятишки. Вероятно, их отпускали родители, раз видели, что с нами есть взрослый человек – моя мама. Наша компания шла в конец улицы и по каменистой дорожке на кладбище поднималась до половины горы. Потом дорожка сворачивала влево к кладбищу, а мы шли вправо – по скудной траве и крутому склону. Было трудно подниматься, мы пыхтели, скользили, но когда доходили до верха и оглядывались, то чувство радостного полёта охватывало нас снова и мы парили, раскинув руки. Мама, как подбитая птица, махала одним крылом вместе с нами и смеялась. Нет, такое забыть невозможно.

Наглядевшись бездумно в бездонное небо –
по небесным лугам так хочется бегать! –
с горы, как в полёте, бежим друг за другом,
и радостью рвётся душа за испугом.

И руки раскинув, себя мы не слышим:
безудержным а-а! поём мы и дышим.
И жизнь перед нами всё дальше, всё выше.
И ангел парит и садится на крыше

родимого дома, что в цветеньи яблонь
зовёт нас с горы и держит охранно
от самого детства до гибельной раны,

до смертного часа, когда в облака мы вернёмся,
чтоб видеть с небес, как снова несётся
с полынной горы чьё-то детство.


   Свой изысканный сонет я посвящаю маме. А сейчас я посмотрела запись в маминой трудовой книжке за тот год и увидела, что у неё был добрый начальник, сразу видно, что хороший человек. Он не уволил безрукую кассиршу, которая не могла считать деньги одной левой рукой, а перевёл её в бухгалтеры до октября. В октябре, когда рука зажила, он приказом перевел её обратно на должность счетовода-кассира.
   Но начальные навыки бухгалтерского учёта мама получила, и это позволило ей потом работать бухгалтером. Практика и опыт пришли с годами, она стала хорошим бухгалтером и проработала им до пенсии в различных учреждениях. Как говорится, нет худа без добра. Перелом руки привёл маму к выбору профессии.
Алина Дием
Алина Дием
Русская поэтесса
Русская поэтесса

Сообщения : 87
Очки : 196
Репутация : 1
Дата регистрации : 2017-08-28
Возраст : 69
Откуда : из Пермского края

Вернуться к началу Перейти вниз

Вернуться к началу

- Похожие темы

 
Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения